Как научить ребенка сочувствовать: делаем кормушки для птиц
Как научить ребенка сочувствовать: делаем кормушки для птиц
Геморрой у женщин и мужчин
Геморрой у женщин и мужчин
Людмила Петрановская о родительских ловушках
Людмила Петрановская о родительских ловушках
Просила отца не пить, ругала мать за слабость. Как дети расплачиваются за алкоголизм родителей
Просила отца не пить, ругала мать за слабость. Как дети расплачиваются за алкоголизм родителей
Отдать ребенка в секцию борьбы — не лучший способ справиться с травлей
Отдать ребенка в секцию борьбы — не лучший способ справиться с травлей

Точка обиды

Матвей каждый день приходит из садика, и у меня наступает операция по выуживанию информации из особо опасного шпиона — мне же нужно выведать, как там у него дела, на ничейной земле, куда мать пускают только по праздникам. Обычный допрос нужных результатов не даёт, а к пыткам инквизиции я пока не перешла — следующий этап, видимо.

Точка обиды

Наученная горьким опытом в виде «нормально», «как обычно», «ничего нового», умеющая читать между строк «отстань», «каждый день одно и то же», я разработала план по внедрению в сыновью детсадовскую жизнь. Ну во-первых, стараюсь сама побольше рассказывать про свой день: что новенького, куда ездила, с кем встречалась, машину интересную по пути видела, пожарная тревога в офисе сработала…Матвей нет-нет, да и забудется, начнёт сам перебивать: а у меня, а мы, а я… Сижу, слушаю, воображаю себя великим манипулятором и знатоком детской души.

А во-вторых, я начала использовать необычные вопросы. Заменила стандартную какделу на «что сегодня за целый день было самое вкусное?» или «а было сегодня что-нибудь особенно смешное? Ну, вот чтоб ты хохотал от души».

Собрать пазлы о том, какой он, мой любимый ребёнок

Конечно, чаще всего я узнаю только про оладушки на полдник или как Петя мимо лавочки сел, но на безрыбье и Петя — рак, как известно.

Так и живем. Я весь рабочий день вместо выполнения должностной инструкции придумываю новый нескучный вопрос, чтобы получить новый кусочек пазла. Пазла, который я собираю годами.

Пазла о том, какой он, мой любимый ребёнок. Немножко драчун и немножко романтик, немножко ранимый и немножко нахальный. Стеснительный в одном и упёртый в другом, сотканный из противоречий и взаимосвязей.

Вопросы мои все про доброе, веселое, светлое — формируем положительное отношение к садику. Вроде ещё чуть-чуть и в школу, но нам все равно актуально. Кому ты сегодня помог? А кого ты был больше всех рад увидеть?

Самая интересная игра на улице и самая душевная песенка на музыке. Любимый овощ в салате и любимый педагог в группе. Иногда напоминает анкеты в тетрадках в клеточку, что мы писали в школе и раздавали одноклассницам.

Точка обиды

А тут вдруг я пришла в сад неподготовленная. Забыла придумать вопрос и в условиях кризиса фантазии брякнула первое, что подвернулось моему голодному, невыспавшемуся мозгу:

— Было ли сегодня что-то, что тебя очень сильно расстроило?

И Матвей задрожал нижней губкой, сложил бровки обиженным домиком и взахлёб стал рассказывать о несправедливости жизни. Прижался ко мне в ожидании принятия и поддержки, фонтанируя нерастраченными эмоциями.

Дело там, конечно, серьезное, можно статью в одном из многочисленных кодексов, наверное, найти: не позвал его лучший друг печенье печь. Девочку младшую, с которой и не дружит совсем, позвал, а сына моего, любимого, единственного, нет.

Я к груди его прижала (ладно-ладно, к животу покамест) и долго-долго по спинке гладила. Принимала и поддерживала. Обещала напечь сто миллионов печений. Слушала обещания никогда в жизни больше не дружить с этим печенюшным нахалом из садика.

Я вытирала нос и щеки, а сама думала о том, насколько важно задавать не рюшечно-кружавчатые вопросы, а вот такие — про место боли. Точку обиды. Пристанище грусти.

Потому что оладушки он съест на полдник и без мамы. А вот переживать печали его ещё нужно учить и учить. Гладить по спинке. Вытирать нос. Обещать сто миллионов печений.

Лёля Тарасевич